Локоны

Дурно пахнущие пустые стеклянные банки, когда-то красовавшиеся на полках магазинов и являвшиеся уютным домом для маринованных огурчиков, вишневого конфитюра и прочих, вызывающих одним лишь своим названием усиленное выделение слюны, вкусностей.

Засохшие фломастеры; завядшие розы.

Изношенная, порвавшаяся или просто вышедшая из моды одежда.

Картонные коробки из-под утюгов, фенов и прочей бытовой техники и сами сломанные фены и утюги.

Картофельные и яблочные очистки, густо покрытые мелкой мошкарой; заплесневелые ломти черного хлеба; обглоданные куриные косточки.

Дырявые носки, выброшенные в мусорное ведро сразу после носки и оттого передающие отвратительный запах единственных ботинок малоимущего индивида, принимающего душ исключительно по субботам.

Исписанные неровным детским почерком и прошедшие через жужжащую утробу принтера листы бумаги, изорванные в клочья или просто смятые.

Ватные диски, источающие слабый аромат косметического молочка и познавшие нежность ухоженной кожи; обмылки; невероятно скукоженные прижимистым главой семейства тюбики из-под зубной пасты; жирные бумажные полотенца.

Полосы обоев, оставшиеся после ремонта; затерявшиеся в пыли загроможденных мебелью квартир пуговицы, скрепки, бусинки, гвоздики и гайки, проглоченные шумным пылесосом.

Изъеденные молью и пропахшие нафталином старомодные фетровые шляпы с полуоборвавшимися нелепыми цветами сбоку.

Куски ваты со следами йода, которой обрабатывали ссадины маленьким непоседам; сопливые одноразовые носовые платки.

Шишки, каштаны и спички с налепленным на них цветным пластилином, ранее именовавшиеся чудесными поделками милых малышей.

Куклы с поломанными руками и выбитыми в пылу борьбы за право обладания ими глазами.

Любой среднестатистический гражданин любого государства, имеющий постоянную работу, свое или, на худой конец, снимаемое в аренду жилье, назовет это никому не нужным мусором, от которого миллионы людей брезгливо избавляются, вынося из дома полиэтиленовые пакеты с бытовыми отходами.

Но если посмотреть на содержимое мусорных контейнеров, регулярно вывозимых на свалку за пределы города, глазами живущего на этой самой свалке человека, то можно найти массу еще годных к употреблению и даже полезных предметов, которые не так-то просто заполучить.

Десятки обитателей городской свалки, волей судьбы обретших здесь свое постоянное пристанище, живут от приезда до приезда огромной машины, выгружающей в положенное время горы мусора, который они именуют товаром.

Если бы не жесткие правила, установленные самопровозглашенным «мэром», который когда-то жил в шикарном особняке, затем по воле судьбы оказался в местах заключения, а потом очутился в этом параллельном обычному мире, бездомные и голодные подобия людей разорвали бы друг друга, стремясь первыми добраться до свежесваленной кучи мусора. Однако все они боялись «местного начальства» и потому смирно дожидались своей очереди на доступ к вожделенному хламу. Порядок очередности был подробно расписан в местном своде законов жизни, составленном, естественно, «мэром». Надо сказать, что не все сразу приняли эти правила, но навыки, полученные в колонии строгого режима, помогли ему добиться послушания «граждан».

Согласно этим предписаниям, определенные индивиды (личностями их все-таки назвать трудно) имели определенные привилегии, в том числе и право первым переворошить привезенные пакеты с мусором и взять себе все, что захочется. За исключением драгоценностей.

Да-да, как это ни странно, среди ненужных в том мире вещей оказывались даже золотые кольца и браслеты. Каждую золотую или серебряную вещицу «граждане» сдавали «мэру», докладывая при этом, где она была обнаружена.

«Мэр», сохранивший способность к анализу информации даже в таких реалиях жизни, сделал вывод, что самую большую ценность из всего привозимого «товара» представляли картофельные очистки.

Странно, не правда ли? Ведь там попадались и натуральные шубки, и почти новые кожаные аксессуары, и стройматериалы, и целые упаковки непросроченных продуктов питания. Так что «мэр», живя на городской свалке, был обеспечен лучше многих, живущих в квартирах и зарабатывающих жалкие крохи.

Но именно среди подгнивших шкурок картошки его подопечные чаще всего находили обручальные кольца и перстни с бриллиантами, соскользнувшие с отощавших от бесконечной домашней работы пальцев излишне усердных и недостаточно внимательных хозяек.

Впрочем, золото и прочие материальные ценности интересовали далеко не всех обитателей городской свалки.

В числе тех, кто находился на одной из низших ступеней местной иерархии и, соответственно, допускался к содержимому мусорной кучи одним из последних, был мужчина лет сорока пяти. Он резко выделялся из массы обитающих рядом с ним человеческих существ, единственной целью которых было насытить свою плоть пищей и женщиной (или мужчиной). Даже старая рваная одежда не могла скрыть благородство его натуры. Он и в таких условиях сохранял подчеркнутую обходительность в общении и изъяснялся исключительно литературным языком, не изгаженным матерными словечками.

Будучи человеком тонкой душевной организации, он бы мог просто сойти с ума от всего того, что окружало его, а самое главное — от осознания, что это навсегда.

Сохранить рассудок ему помогла неуемная тяга к творчеству. То, чему он раньше мог посвящать от силы час-другой в неделю, буквально вырывая их из напряженного графика лекций и конференций, теперь занимало все его время. Он сутками, от рассвета до заката солнца, мастерил шахматные фигуры. Большие, даже гигантские, в половину человеческого роста, и крошечные, размером с фасолину. Деревянные и мягкие, сшитые из тряпья и набитые поролоном, почти съедобные, из муки и воды, и проволочные, поражающие своей изящностью. Символичные, лишь отдаленно напоминающие очертания традиционного шахматного коня или пешки, и фигуры величественного короля и роскошной королевы в пышном убранстве в миниатюре. Благо в материалах для шахмат недостатка не было. В работу шло практически все, что оставалось после того, как десятки жадных, трясущихся, грязных рук сотни раз перебрали все имеющиеся «товары» и вытащили из них те, которые хоть как-то могли сгодиться или в качестве еды, или в качестве одежды.

Завершив очередной набор, он расставлял новые шахматы и садился, скрестив ноги по-турецки и приглашая таким образом сыграть с ним партию. Предпочитавший когда-то светлые костюмы и белоснежные сорочки с накрахмаленными воротничками избитым и немарким темным тройкам, белый он уже давно перестал считать своим цветом и играл только черными фигурами.

Иногда к нему незамедлительно подходил один из желающих устроить небольшую разминку для почти забывшего, что такое мышление, мозга, а вокруг собиралась куча зевак, ничего не смыслящих в игре, но изо всех сил поддерживающих улюлюканьем его соперника. А иногда он несколько часов проводил в ожидании возле шахматной доски, а потом играл сам с собой. Он, разумеется, за черных, начинают и выигрывают черные.

Так и проходили его дни в мире, параллельном тому, о котором у него остались лишь воспоминания да сны. Увидев во сне себя прежнего, успешного и счастливого, в окружении семьи и друзей, или серьезного и сосредоточенного, пытающегося отстоять научный интерес, он, проснувшись, долго не мог прийти в себя и даже несколько дней не притрагивался к шахматам.

Никто из окружающих не обращал на него внимания, не подходил к нему, и в такие дни ему казалось, что если бы он отправился к праотцам, этого бы никто не заметил. По крайней мере, до тех пор, пока резкий запах разлагающейся плоти не достиг бы носов здешних обитателей.

Став чужим в том мире, он так и не стал своим в этом.

Сначала он жил желанием вернуться обратно и не допускал даже мысли о том, что теперь он — такой же, как и все эти существа, искалеченные душой и телом. Убогие, уродливые, деградировавшие, грязные и не замечающие собственного зловония, готовые вцепиться в горло каждому, кто посягнет на их кусок еды, жалкие и не вызывающие при этом ни малейшего чувства жалости и сострадания. Он старался даже не смотреть на них, опасаясь, что их лица, искривленные гримасой ненависти ко всему миру и к самим себе, обезображенные постоянным употреблением абсолютно всех спиртосодержащих продуктов, попадающих к ним в руки, навсегда останутся у него в памяти. И он, вернувшись, будет видеть их в кошмарных снах.

Утром, открывая глаза, он был уверен, что сейчас протянет руку, чтобы поскорее выключить будильник (дочка ведь учится во вторую смену, пусть поспит еще), и наткнется на свалившиеся за ночь бигуди жены (сколько раз он просил ее делать укладку в парикмахерской, а не ложиться спать похожей на большеголового гуманоида), чертыхнется про себя и пойдет пить кофе. Но вместо этого он видел вокруг себя одну и ту же тошнотворную картину его теперешней жизни.

Кошмар был не во сне, а наяву.

Смирившись, он по-другому стал воспринимать все происходящее вокруг него, пытаясь понять этих людей и занять свое место в этом «обществе».

Оказалось, что все, кого раньше презирал он, презирают его. Единственным человеком, с которым он подружился, была бывшая актриса, которая не нашла лучшего способа борьбы со старостью, чем роман с человеком на сорок три года моложе себя. Изворотливый альфонс сначала переоформил на себя ее квартиру, а после определил ее в психиатрическую больницу, из которой она, чудом уцелев во время пожара, сбежала.

Врачи больницы прилежно относились к выполнению своих обязанностей и старательно лечили всех, кто попадал к ним, включая абсолютно здоровых людей. После курса такого лечения любой пациент уже на самом деле нуждался в психиатрической помощи. Она тоже не стала исключением, и это, пожалуй, был последний подарок судьбы. Будучи в здравом уме и понимая, что городская свалка — ее последний приют, она, наверное, наложила бы на себя руки.

Но усилия медиков не пропали даром, и она чувствовала себя вполне довольной жизнью, кокетничала со спившимися бомжами, часто и без повода смеялась и каждый вечер готовилась к выходу на сцену. «Мэр», который в свое время видел ее блестящую игру в театре, взял ее под свою защиту и таким образом спас от оскорблений и надругательства.

Местные боялись его и поэтому не только не обижали сумасшедшую напудренную и нарумяненную старуху, но и приносили ей тени, тушь, помаду для губ, лак для волос — в общем, всю косметику, которую удавалось разгрести в куче привозимого мусора.

Она замазывала тональным кремом пигментированную морщинистую кожу и рисовала яркой помадой пухлые губы и родинку на дряблой щеке. Часами примеряла истертую цветастую шаль, то накидывая ее на плечи, то наматывая вокруг шеи. Придирчиво выбирала духи, поднося к носу пустые флаконы, источающие слабый аромат богемной жизни. Флакон духов, даже пустой, был для нее самым желанным подарком.

Если ему улыбалась удача и он находил емкости из толстого цветного стекла с остатками роскошных запахов, то немедля брался за изготовление для них подарочной упаковки. Самодельную коробочку, сделанную из грубого грязно-серого картона для обувных коробок, он оклеивал красочными картинками, вырезанными из глянцевых журналов, перламутровыми пуговицами, сорванными неподалеку живыми цветами, пластиковыми скрепками, крошечными фигурками, отломавшимися от детских погремушек. А затем отправлялся к актрисе в «гримерку». Вручив подарок, он неизменно целовал ей ручку и с поклоном уходил, тихо радуясь тому, что хоть один из них счастлив.

Шахматы и царственный вид сумасшедшей лицедейки, когда она раскрывала сделанный «поклонником» подарок, вот, собственно, и все, что составляло смысл его существования.

Однажды он перебирал никем не востребованный хлам в поисках чего-нибудь подходящего для оформления очередной благоухающей стекляшки и увидел локоны волос.

Светлые локоны, тонкие и мягкие, точь-в‑точь такие, как были у его дочурки, когда она была совсем маленькой.

Дрожащей от волнения рукой он дотронулся до них, и в этот момент в нем снова вспыхнуло непреодолимое желание вернуться, обнять ставшую уже взрослой дочь, написать очередной научный труд, надеть накрахмаленную сорочку и светлый костюм.

Пошел дождь. Он спрятал локоны под растянутый свитер и укрылся под сколоченным из старых досок навесом. Прижимая локоны к груди, словно кто-то мог отобрать их, он не заметил, как уснул. А когда проснулся, ярко светило солнце, отражаясь в прозрачных каплях на пушистом одуванчике, а в большой луже копошились воробьи, потягивая клювиками дождевую воду и время от времени отряхивая подмокшие крылышки…

Николь Валье