Моя обязанность — создавать время. Беседы с Мастером
НАЧАЛО В НОМЕРЕ ЗА 21 МАРТА
— Беда, Михаил Андреевич, в том, что интеллигенция все чаще и чаще проявляет бездуховность. В свое время некая Птушкина написала пьесу «Овечка», но совестливые режиссеры и актеры не хотели ставить спектакль. «Тут у вас, — говорили они автору, — есть ремарка: «Берет руками свои ягодицы и раздвигает их». Извините, я не знаю, как это поставить на сцене. Удобно ли? И потом… зрители могут возмутиться». Нашелся, однако, один из «самых тонких и умных» режиссеров — Мильграм — и согласился ставить «Овечку». В главной роли — народная артистка (!) стареющая И. Чурикова. И этот спектакль из Москвы привезли в Минск. Одна из газет сообщила: «Инне Михайловне изменил вкус! Играла Орлеанскую деву — и вдруг… В «Овечке» Лия (Чурикова), обманув сестру, оказалась в шатре Иакова и провела с ним ночь, «она ласкала его и ступнями ног своих, и коленями, и грудями». Словно оправдываясь, Чурикова после говорила: «Я преодолела в себе очень много комплексов… Моя героиня — она не стесняется, значит, и я не должна стесняться». Вот и всего-то! Долой стыд! К чему он ей, народной артисточке? А как быть с Орлеанской девой, которая пошла на костер ради спасения своей чести?
— Увы, Анатолий Константинович, уровень нравственности значительно упал. Театр, кинематограф, ТВ перестали быть очагами духовности. Многие фильмы и спектакли безнравственны. Одна из причин — нет ни Станиславского, ни Немировича-Данченко, но есть захаровы и мильграмы. Их в достатке! Они и диктуют свою волю и в театрах, и в кинематографе, и на ТВ. И они преуспели: грохочущая рок-музыка, разрушающая в человеке все человеческое, и книги, и фильмы на экранах ТВ об убийствах, насилии, грабежах. И русские мужики не выдержали! Дрогнул и Михаил Ульянов — он долго держался. Василий Лановой, Юрий Соломин, Михаил Ножкин да Татьяна Доронина до сих пор держатся. Не снимаются в пошлых фильмах, не плюют в прошлое.
— Народная артистка Алиса Фрейндлих в одном из интервью вспоминала: «Фаина Раневская попросила написать на своем надгробном камне: «Умерла от омерзения». Люди теряют нравственность с такой бешеной скоростью, что мне становится страшно за внуков. Что из них получится, когда они вырастут и станут выбирать себе ценности, когда выбирать-то почти не из чего?». Раневская отлично определила отношение к степени теперешней нравственности — омерзение. Стыдно смотреть на сцену, когда народный немолодой артист изображает омерзительный эпизод — справляет малую нужду. Или пара известных артистов играет сцену полового акта в морге.
— Очень права Фаина Раневская. Омерзительно все. Хочется возопить: «Люди искусства! Куда же вы нас ведете? Что с нами и нашими детьми и внуками будет?». Не отсюда ли жестокость, грубость, цинизм молодых людей?! Таким, разумеется, не до Рембрандта и Чайковского. Таким ни книга, ни живописное полотно не нужны! Теперешнее искусство огрублено и обесчещено. Взялись и за прошлое. Вот российский писатель Виктор Астафьев — его я близко знал. Хорошие были у Астафьева книги, а потом он решил превзойти других писателей-фронтовиков и написал страшную книгу «Прокляты и убиты». Он возненавидел всех и вся: и командиров, не умеющих умно распоряжаться, и политруков-болтунов, и генералов-недоумков. Некрасиво повел себя Астафьев. Может, возраст сказался, но подобная озлобленность вызывает, мягко говоря, неприятное чувство. Я же тоже воевал, был «на передке», как говорят фронтовики, видел-перевидел столько всего. Война — это, конечно, кровь, потери, смерти… Но рядом было больше людей хороших, мужественных, храбрых. Конечно, всякое бывало, но наши бойцы и командиры на фронте под Севастополем вели себя достойно, сражались до последнего патрона. И в плену подонков было мало, по пальцам перечесть, а больше было ребят порядочных, мужественных, готовых прийти на помощь в любую минуту. Они и спасли меня от крематория! Бойцы, политработники и командиры обладали высокой стойкостью духа! А писатель Астафьев показал в своем романе о войне людей озлобленных, погибающих зря, сломленных и нелюдей.
Какое-то время мы молчали… Михаил Андреевич стоял у незаконченной им картины «Отсечение головы Иоанна Крестителя», вглядывался в мученическое лицо апостола.
После чаевничания снова зашла речь о культуре и духовности. В разговор включился Савицкий-младший — Андрей Михайлович.
«Высоцкий», 1987 год